В России зафиксирован всплеск суицидных настроений

Этот процесс начался осенью, едва стало известно о мировом кризисе. Россиян начали пугать. Устрашать. Кошмарить. Страхи усилились, когда цены на энергоносители плавно покатились вниз. Самый модный анекдот последнего времени: «В связи с финансовым кризисом в целях экономии электричества отключен свет в конце туннеля».

Эти страхи тем страшнее, что основаны на реальных драмах, происходящих с людьми. Их увольняют со службы. Они теряют в зарплате. Над миллионами людей дамокловым мечом нависла угроза безработицы и нищеты. Дополнительную тяжесть такой жизни придает то обстоятельство, что еще вчера всё выглядело нормально. Цены на нефть побивали все рекорды. Зарплаты росли. Количество рабочих мест увеличивалось. И вдруг – всё рухнуло. Нет, не сразу, не в одночасье, но рухнуло: прежде всего, надежда на завтрашний день. Напротив, экономисты в один голос твердят, что кризис продлится как минимум год. Если не два или три.

Устрашающие прогнозы весьма разнообразны. Например, директор исследовательского отдела Investment Management Associates Виталий Каценельсон в журнале Forbes утверждает, что Россия вновь возвращается «в ужасные 1990-е, к временам, когда она не выполняла своих обязательств по долгам и страдала от высокой инфляции». Кроме того, он считает, что кризис усугубляется бездарностью российских вождей. Правительственные структуры, по мнению Каценельсона, просто не способны руководить добывающей промышленностью, так как для этого требуется принимать решения на несколько десятилетий вперед. А почти ничего, кроме нефтедолларов, за минувшие «тучные» годы эти люди производить не научились.

Хуже того. После обвала цен на сырье Россия оказалась в еще худшем положении, чем прежде. Размышляя о будущем, он употребляет слово «кошмар». «Американская экономика, – полагает Виталий Каценельсон, – несмотря на все проблемы, самая диверсифицированная в мире. В России ситуация, увы, иная». Подводя безрадостные итоги, он предсказывает гиперинфляцию и падение рубля.

А бывший советник Путина, ныне известный оппозиционер Андрей Илларионов, вчитавшись в данные Росстата, заявил, что состояние российской промышленности можно охарактеризовать одним словом –
«катастрофа». По его оценкам, за пять последних месяцев российская промышленность по объему производства оказалась отброшенной как минимум на три года, а по некоторым отраслям – на 9–10 лет назад. Вывод Илларионова: последний раз, когда складывалась подобная ситуация, – это эпоха Великой Отечественной войны, скорее всего – 1941–1942 гг. Конечно, Илларионову можно не верить, он после отставки не сказал о власти ни одного доброго слова, однако цифрам не верить труднее.

Отдельный сюжет: публикация в газете «Ведомости» статьи известного экономиста Евгения Гонтмахера. Сценарий, который он предлагает, это новая Вандея, которая лесным пожаром распространяется по стране. Бунт отчаявшихся, озлобленных людей, которые уже никого не боятся, захватывая в заложники местное начальство и требуя денег, рабочих мест, хлеба… О том, чем всё это может закончиться, автор «не хотел бы гадать». В российской прессе этот текст сразу стал получил название: «сценарий Новочеркасска». О том давнем трагическом событии, когда советские войска подавили стихийное восстание советских рабочих, явно вспоминал и автор нашумевшей статьи.

Но самое страшное даже не все эти цифры и прогнозы. Главная беда в том, что, в отличие от западных стран, кризис в официальной России протекает в обстановке бесконечных телевизионных ток-шоу и тревожных сообщений откуда угодно, начиная с Америки, но только не из России. Разве что сквозь зубы иногда признается, что проблемы имеются, но власть знает, как их решать. Средство от всех болезней –
пресс-конференция нацлидера Путина, где он, по старой привычке, опять оделяет россиян своими подарками. Метод борьбы с экономическими трудностями – цензура. Недавно стало известно, что слово «кризис» применительно к РФ чуть ли не официально запрещено к произнесению и написанию во всех кремлевских СМИ. Что же касается оппозиционных, то до них пока руки не дошли. Впрочем, Федеральная служба по надзору в сфере связи и массовых коммуникаций уже предупредила «Ведомости» о необходимости строго соблюдать закон о противодействии экстремизму. Имелась в виду та самая статья Евгения Гонтмахера, в которой он описывал возможное развитие событий в России.

На этом печальном фоне психиатры фиксируют заметный рост самоубийств. Причина в большинстве случаев – депрессия, теперь еще и подогреваемая страхом потерять работу или страхом уже оправдавшимся. Директор Государственного научного центра социальной и судебной психиатрии им. Сербского Татьяна Дмитриева, работающая в этой области еще с советских времен, склонна тут к объяснениям патриотическим. «У нас, – недавно диагностировала она всплеск самоубийств в России, – другой менталитет (в отличие от американцев – П.Ш.): мы более совестливы, слишком ответственны за близких, за неудачи».

Сообщения о многочисленных случаях суицида стали всё чаще встречаться в неподконтрольной российской прессе. Более всего потрясает информация из Новосибирска, где только за сутки 8 декабря врачи «скорой помощи» госпитализировали 15 человек, пытавшихся покончить с собой. К счастью, всех успели спасти. Тем не менее врачи бьют тревогу: случаи такого массового суицида, причем среди молодых, не знакомых друг с другом людей, здесь фиксируют редко.

Заметки о конкретных людях, покончивших с собой в связи с кризисом, множатся. Схема проста: сообщение об увольнении, депрессия, выстрел в себя из ружья, петля, таблетки. В Новокузнецке, в Каменске-Уральском, в Воронеже… В Омской области брокер, как подозревают, покончил с собой, обнаружив, что не может расплатиться с долгами. В Петербурге у себя дома свел счеты с жизнью генеральный директор фармацевтической компании. А в Екатеринбурге –
местный владелец крупной ресторанной сети. Последний оставил записку, объяснив свой уход из жизни произволом властей и финансовым кризисом.

Социолог Борис Дубин, работающий в «Левада-центре», обращает внимание на молодой возраст российских самоубийц и замечает: пожилым пережить кризис без мыслей о суициде будет легче, поскольку эти люди пережили советское время, научившее их «безысходному терпению».

Они, по словам социолога, обычно принадлежат к группам малообеспеченных граждан, и так в их жизни было почти всегда. Разумеется, они, со своими мизерными пенсиями, ощущают на себе последствия кризиса, но им и раньше, даже в самые «богатые» путинские годы, жилось несладко. Поэтому они, полагает Борис Дубин, «перенесут кризис сравнительно легче, если можно вообще выстраивать сравнения по шкале „легче – труднее"».

О молодых, к сожалению, этого сказать нельзя. Они только начали жить, только приобщились к обществу потребления, а другого опыта у них не было. Для этой генерации потеря работы, перемена социального статуса может стать психологической катастрофой. Причем «это не значит, что реально они потеряют больше, чем малоимущие, но субъективно это для них будет более ощутимо».

Есть ли в этой беспросветной тьме хоть огонек надежды? Безусловно, есть. Дело в том, что на самом деле никто, даже самые авторитетные эксперты, не могут сегодня составить прогноз более чем на три года, как не умели они предугадать сроки наступления кризиса. По мнению специалистов, у некоторых россиян кризис существует больше в воображении, чем в реальности. Они не верят государственной пропаганде, они внимательно изучают западные и независимые российские источники, но сами пока еще никак не затронуты финансовым кризисом. По-прежнему ходят на службу, по-прежнему неплохо зарабатывают. Но страх уже овладел ими, страх ожидания, помноженный на вбитые в подкорку, от дедов и отцов унаследованные кошмары. Это, если продолжать мысль Татьяны Дмитриевой, тоже российский менталитет: жить сегодняшним днем, довольно твердо зная, что завтра будет хуже, а послезавтра – совсем невыносимо.

Впрочем, как указывает Борис Дубин, до 20% населения уже «ощущают кризис в реальности». Их уже отправили в принудительный отпуск, отняли часть зарплаты, объявили о грядущем сокращении. При этом «свыше 60% населения считают, что в ближайшее время проблема безработицы будет чрезвычайно обострена, и гораздо большему числу людей придется искать работу». Так что, по крайней мере, у пятой части взрослого населения России кризис существует не только в головах, но и в реальности: и на столе, и в кошельке.

Однако в сценарий, предложенный Гонтмахером, социолог не верит. У большинства граждан имеется тотальная установка на привыкание, на выживание, на то, что можно немножко снизить запросы, только бы не потерять всё, что есть. Это формирует горизонт существования, который в других условиях назвали бы безнадежным. «Но в наших условиях, – замечает Дубин, –
это, скорее, привычный горизонт, который, с одной стороны, помогает людям выживать, с другой стороны, фактически парализует какие бы то ни было протестные действия».

То есть высказывать недовольство люди будут, но «высовываться», организовывать массовые протестные движения, участвовать в брутальных политических акциях вряд ли станут. В конце концов, «советские люди годами и десятилетиями жили в условиях этого недовольства». Однако почти никому и в голову не приходило выходить на площадь, драться с властью, бунтовать.

Хорошо это или плохо – бог весть. С одной стороны, «не приведи Господь увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный», о чем предупреждал еще Александр Сергеевич. С другой стороны, есть ведь и другие формы сопротивления, куда более осмысленные и не связанные с погромами и гражданской войной. Эти ненасильственные, но весьма действенные формы сопротивления свойственны гражданскому обществу, которое, увы, так и не создано в России. Зато депрессии – навалом. И эта самоубийственная болезнь овладевает сегодня всё большим количеством людей, которых пугают, устрашают, кошмарят, но простую правду о кризисе так и не говорят. В отличие от Америки, где уходящий президент Буш и новоизбранный президент Обама ежедневно разговаривают с соотечественниками на эту пугающую, но чрезвычайно важную тему. Честно, подробно, не скрывая тревог. z