Солдат чести

Родился Ефим в 1924 г. в Минске. Его отец, Арон, – участник Первой мировой и Гражданской войн: в Первую мировую за храбрость был награжден Георгиевским крестом и произведен в ефрейторы, в Гражданскую – тяжело ранен в ногу, домой вернулся на костылях. Чтобы прокормить семью, днем возил на телеге различные грузы, ночью работал в типографии сторожем. Мать Ефима, Шейна-Бася, занималась домашним хозяйством и воспитанием четверых сыновей. Родным языком в семье был идиш.

В школе Ефим учился хорошо, рано пристрастился к чтению, поступил в Политехнический техникум. Война застала его на стажировке под Брестом. Вместе с товарищами Ефим пробирался лесами на восток – за линию фронта. Это в конце концов удалось, ибо в первые недели войны сплошной эта линия еще не была.

17-летнего юношу направили в Куйбышев, в пехотное училище. Девять месяцев ускоренной учебы (по 12 часов в сутки), и в звании младшего лейтенанта - на фронт. Сражался Ефим на Воронежском фронте, 1-м и 4-м Украинских.

За время пребывания в 1-м стрелковом батальоне тов. Давидович показал себя честным и дисциплинированным офицером. Обладает организаторскими способностями. В бою за г. Тарнополь проявил себя отважным и мужественным командиром.

При прорыве обороны противника в районе Пулах 15.3.1945 тов. Давидович со своей ротой столкнулся с неравными силами противника в селе Пулау и в неравном бою уничтожил гарнизон противника, чем дал возможность стрелковому батальону продвинуться вперед. В бою тов. Давидович неоднократно заменял выбывающих из строя заместителей командиров стрелковых батальонов…

Из аттестации на заместителя командира 2-го стрелкового батальона по строевой части 823-го стрелкового Дембицкого полка старшего лейтенанта Давидовича Ефима Ароновича:

…В бою упорный, настойчивый и волевой командир, быстро реагирует на создавшуюся обстановку и умеет оценить ее. Хорошо руководит боем, при этом показывает смелость и настойчивость в выполнении поставленной задачи. Выдержан и физически закален, инициативен. В бою сочетает все огневые средства и хорошо организует огневое взаимодействие... Мужественный и дисциплинированный офицер…

31 мая 1945 г.

Война редко щадила ротных командиров, воевавших в пехоте. Давидович пять раз был ранен, в августе 1943-го – тяжело, после чего почти десять месяцев пролежал в госпитале. Сколько его крови пролито, сколько часов проведено в бес

памятстве, на операционных столах, сколько вытерпел мучительных перевязок –
кто считал? Это про таких, как он, поется в песне:

Мы для Победы ничего не пожалели,

Мы даже сердце, как НЗ, не берегли.

Не пройдут бесследно для его сердца фронтовые ранения. И долго, до конца дней его, будет бить по нему государственная подлость. Но об этом потом.

Войну Давидович закончил капитаном, награжденным тремя орденами и многими медалями. Приехав в ноябре 1945 г. в Минск, узнал о страшной участи минских евреев, загнанных на смерть в гетто. Погибли его родители и многие родственники. Разрушенный Минск без самых близких и дорогих ему людей казался Ефиму уже чужим, и он решил остаться в армии. Капитан Давидович считался в части перспективным офицером. В 1949-м поступил в Военную академию им. М. Фрунзе.

Поступил… Попасть туда еврею, пусть и заслуженному фронтовику, было чрезвычайно трудно. В стране шла оголтелая кампания борьбы с «безродными космополитами». На капитана-еврея в приемной комиссии смотрели с недобрым прищуром. Но он блестяще сдал вступительные экзамены и по числу набранных баллов был в первой десятке из нескольких тысяч кандидатов. Сыграли свою роль и безупречные аттестации – как фронтовые, так и послевоенные.

Академию окончил с отличием в ноябре 1952-го. Военно-научный отдел академии, который в то время возглавлял генерал-майор Петр Григоренко (впоследствии –
диссидент-правозащитник), рекомендовал Давидовича в адъюнктуру –
как проявившего большие способности к военно-научной работе. Но из списков кандидатов туда он был вычеркнут без объяснения причин. Почему вычеркнули, догадаться нетрудно.

На своем примере и на примерах знакомых офицеров-евреев он уже знал о процветавшей в стране и в армии политике государственного антисемитизма. Знал, что, независимо от способностей и служебных результатов, таким как он, «инвалидам пятой группы» даже после окончания академии определен «потолок» не выше полковничьей должности. Кое-где еще дослуживали фронтовые генералы-евреи, но новых, послевоенных, за редчайшим исключением, уже не было.

И тем не менее Давидович служил в полный накал. Мотострелковый полк, которым он командовал, считался в Белорусском военном округе одним из лучших. Его ценили: поощрения в приказах, прекрасные аттестации... Однако в 1968-м из армии пришлось уйти: сказались фронтовые ранения и огромное напряжение по службе – на работе себя не щадил.

Ефима с почетом проводили в запас. Казалось бы, теперь-то можно жить спокойно, размеренно. Полковничья пенсия, ветеранские льготы, почетное положение участника Великой Отечественной…Но его обостренная гражданская совесть не могла смириться с одним из краеугольных камней тоталитарного советского режима – государственным антисемитизмом. 1970-е гг. стали апогеем борьбы с сионизмом – «форпостом мирового империализма». Газеты и журналы тех лет пестрели карикатурами с изображением «израильских агрессоров» – плутоватые лица с характерными носами, в руке топор или автомат, по колено в крови, а жертвы, разумеется, арабы. Косяками выпускались книги и брошюры о «происках» этих «злейших врагов человечества». Сионизм клеймили на лекциях, конференциях, служебных совещаниях. Всюду, где только можно, создавался образ врага с шестиконечной звездой. Евреев первыми увольняли с работы и последними брали на нее, негласно блюдя «процентную норму». Были ведомства и должности, куда их не допускали.

Протест против всей этой мерзости вызревал у Давидовича давно. Воспитанный на идеях интернационализма, он с горечью убеждался: всё это для власть имущих не более чем ширма. Страна, которую он защищал в боях с фашистами, которой гордился в молодые годы, напоминала гигантский концлагерь, где задавлено любое инакомыслие. Когда эта нехитрая политграмота окончательно вытеснила вбивавшиеся десятилетиями догмы, решил: жить в стране, где попирается его национальное, а значит, и человеческое достоинство, он не будет. Израиль, еврейский национальный очаг – вот где его место! Жена, русская женщина, и дочь колебались: ехать, не ехать? Но он надеялся, что ему удастся их убедить.

В Минске Давидович близко сошелся с бывшими фронтовиками-евреями – полковником запаса Львом Овсищером, подполковником запаса Наумом Альшанским и капитаном запаса Цванием Кипнисом. Все они уже подали заявление на выезд в Израиль. Сам этот вполне заурядный с точки зрения нормальной человеческой логики факт был расценен властями как политический вызов. Поначалу офицеров на разных уровнях пытались отговорить: вы такие заслуженные, уважаемые, материально неплохо обеспечены, живете не в глухой провинции, а в столице республики. Чем вам плохо здесь? Они оставались непреклонными.

В выезде в Израиль им отказали: дескать, знают военные тайны. В Минском горкоме, в ЦК Компартии Белоруссии, в КГБ на них «положили глаз»: в Минске орудует сионистская организация!

За ними началась слежка. Их почта систематически просматривалась «органами», в квартирах производили обыски.

Из письма Е. А. Давидовича
Л. И. Брежневу (19.2.1972)

1 декабря 1972 г. в моей квартире сотрудники КГБ произвели обыск. Меня арестовали, и я содержался в тюрьме КГБ 24 часа. В ходе обыска они изъяли копии писем, посланных мною весной 1972 г. различным советским организациям и в органы советской печати. Эти письма были вызваны разнузданной антисемитской вакханалией в печати, которая привела к кровавым преступлениям в Минске: убийству профессора Михельсона, студентов брата и сестры Кантор и 16-летнего школьника Гриши Туника. Антиеврейская атмосфера накалилась еще больше после взрыва цеха радиозавода. Только срочные меры, принятые комиссией ЦК КПСС, возглавляемой Устиновым, предотвратили массовый еврейский погром в городе.

В своих письмах я призывал советские средства массовой информации отказаться от публикации антиеврейских и антиизраильских материалов местного и иностранного происхождения, а также призывал советскую прессу активно включиться в борьбу против антисемитизма. Ответа на свои письма я не получил. Кроме копий писем у меня были изъяты личные записи, связанные с 2,5-летней борьбой против антисемитизма, и другие документы, относящиеся к еврейской истории, а также несколько магнитофонных лент с еврейскими песнями и мелодиями... Мои письма и личные заметки содержат правду и только правду. Является ли высказывание правды антисоветским поступком?

В больном воображении организаторов этой «операции», видимо, создалось впечатление, что я подготавливаю террористические акции больших масштабов: убийство всех спортсменов Советского Союза, поджог всех домов престарелых в Белоруссии, взрыв водородной бомбы на Комаровском рынке, убийство председателя минского горсовета и назначение на его место Бен-Гуриона. А с пистолетом «ТТ» образца 1941 г. и восьмью ржавыми патронами, имевшимися у меня, я намеревался расширить израильские границы от Нила до Евфрата, присоединить Белоруссию к Израилю и в полном объеме осуществить планы сионских мудрецов, содержащиеся в «протоколах» – установить еврейское господство над всем миром.

Всё это не столько смешно, сколько печально. Антиеврейская истерия под лозунгами антисемитизма продолжается.

(Публикуется по книге Л. Овсищера «Возвращение»).

На бунтарей завели уголовное дело. В качестве обвиняемых оказались Ефим Давидович и Цваний Кипнис, театральный художник, в прошлом фронтовик. Однако на допросы вызывали и Овсищера с Альшанским. Как говорили следователи, обвинение им будет предъявлено позже. Состав «преступления» заключался в «деятельности, направленной на подрыв советской власти путем распространения среди своего окружения в течение многих лет клеветнических измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй».

«В это напряженное время, – писал в книге „Возвращение" Л. Овсищер, – труднее всего приходилось Кипнису и больному Ефиму. Давидович возвращался с допросов измученный и смертельно бледный, но с непоколебимой убежденностью в своей правоте. Еще до нашего с ним знакомства он был исключен из партии за протесты, посылаемые в официальные советские инстанции по поводу антисемитизма».

Через полгода «дело № 97» было прекращено. Следователи объяснили, что это произошло, потому что «обвиняемые имеют большие заслуги перед государством, но никак не из-за того, что они невиновны». А истинная причина была в другом. Планировался визит Л. И. Брежнева в США, и власти опасались, что новый судебный процесс, на этот раз над евреями-ветеранами, вызовет нежелательный резонанс.

Однако травля непокорных продолжалась. В те застойные годы в верноподданнический хор включились многие. Одни –
из желания выслужиться, другие – из страха лишиться добытого с таким трудом общественного положения, третьи вообще не утруждали свою совесть моральными терзаниями: чувство стадности, многолетняя привычка поступать, как велит начальство, давно уже определили их поступки. Газеты время от времени публиковали «заявления» именитых советских евреев под хлесткими заголовками: «Пресечь злодеяния сионистов!», «Отпор провокаторам!» и т. п. И по сей день горько и стыдно читать эти фальшивые строки, клеймившие Израиль и утверждавшие, что в СССР нет никакого антисемитизма. Увы, заслуги на том или ином поприще – еще не гарантия гражданской честности в неизбежных для каждого человека жизненных испытаниях.

Какую же нужно было иметь убежденность, какую силу духа и отвагу, чтобы в обстановке бесконечных преследований, массового улюлюканья не дрогнуть, не сломаться, устоять! Разумеется, в каждом из этих людей был заложен вечный как мир инстинкт самосохранения. Лишиться воинских званий, пенсий, боевых наград, быть ошельмованным, да еще с перспективой попасть в ГУЛАГ – кому же этого хочется? Но героизм потому и считается героизмом, что его совершает отнюдь не толпа. На это труднейшее свершение способны только глубоко духовные, совестливые люди, причем, не созерцатели, а люди действия. Такие всегда в дефиците. Но именно они становятся тем запалом, который, в конечном итоге, взрывает закостенелую оболочку страха, безверия, моральной пришибленности.

Это ярко проявилось в истории с братской могилой «Яма», где стоит памятник 5000 минским еврееям, убитым гитлеровцами и полицаями 2 марта 1942 г. Ни в одном справочнике среди изданных в Белоруссии за десятки послевоенных лет, она не упоминалась. Сюда не водили экскурсии. Власти, проводя политику государственного антисемитизма, не хотели, чтобы «Яма» вызывала сочувствие к еврейскому народу, пережившему в годы Второй мировой войны трагедию, названную позднее Катастрофой.

К «Яме», конечно же, приходили люди, в основном евреи. Клали к обелиску цветы, плакали, читали молитвы. Но таких было немного. Задавленные страхом, опасаясь, чтобы их не обвинили в «сионистских происках», многие так и не решались прийти сюда хотя бы раз в году. Еще помнился арест поэта Хаима Мальтинского, написавшего на идиш текст для памятника, и каменотесов, изготовивших обелиск.

9 мая 1975-го, в День 30-летия Победы, Овсищер и его друзья организовали здесь митинг. После возложения венков Давидович, уже тяжело больной, обратился к собравшимся:

– Можно мне сказать несколько слов?

Его дружно поддержали. Представители властей, агенты КГБ в штатском, офицеры милиции насторожились. Заместитель председателя Фрунзенского райисполкома Лозовая пыталась остановить Давидовича:

– От имени кого вы будете говорить?

– Я буду говорить от имени тех, кто лежит в этой братской могиле. От имени моих родителей и 70 близких родственников, замученных в Минском гетто.

И он сказал свою речь. О фашизме и его корнях, о героях и мучениках еврейского народа, о том, что нельзя терпеть унижение национального достоинства. Давидовича слушали, что называется, затаив дыхание. Он стоял прямой, в военной форме, при всех орденах и медалях, бывший командир стрелковой роты, не раз поднимавший ее в атаку, и бывший командир полка. Знал, хорошо знал, что ему припомнят эту речь. Ну что же, на войне –
как на войне. «Топтуны» запоминали и фотографировали всех, кто был на этом митинге наиболее активен, выражал протест против антисемитизма и произвола властей. Но страх уже проходил. «Яма» стала уличным центром, где минские евреи, стоя плечом к плечу, снова ощущали себя народом, древнейшим и гордым, способным постоять за себя.

На следующий год к «Яме» пришли уже несколько тысяч. С пламенной речью выступил Овсищер. Один из таких же отважных, Шмая Горелик, прочитал стихи на идиш. Но Ефима Давидовича уже не было в живых: за две недели до Дня Победы после четвертого инфаркта не выдержало его сердце.

Незадолго до смерти Ефим Давидович написал свою автобиографию. Находясь в тяжелом состоянии, последние страницы диктовал жене. Хотел оставить не просто память о своем жизненном пути. Здесь и свидетельства эпохи, ее штрихи, в частности проявление государственной юдофобии, с чем не раз сталкивался. Это поистине документ Истории. Есть там и его размышления о том, каким должен быть еврей в стране, где попирается его национальное достоинство. Не безропотной жертвой, вжимающей голову в плечи, а солдатом чести. Он и был таким, сохранив честь в невероятно тяжких условиях.

Прах Давидовича захоронен в Израиле, в стране, которую он любил всей душой, в которую он стремился и которой так и не увидел. Но всё равно он – среди ее героев. На все времена.