Сонное дыхание Востока

Теодор Герцль был в Палестине лишь однажды – осенью 1898 г. Он приезжал в эту приморскую провинцию Оттоманской Порты, чтобы встретиться с императором Вильгельмом II, рассчитывая на германский протекторат при еврейском заселении Святой земли.

Однако эта земля произвела на великого мечтателя удручающее впечатление. Легко и сладко было грезить в комфортабельной буржуазной квартире в Париже или Вене о несущей в себе следы библейской истории стране, куда со временем устремятся потоки обитателей еврейских кварталов западных городов и местечек российской черты оседлости и где они среди древних пейзажей обретут новую свободную жизнь.

Но действительность этого края способна была породить лишь тоску и уныние. Жара, грязь, нищета. Убогие хижины рабочих, где люди спали на нарах. Пыльные дороги, безлюдная сельская местность. В Иерусалиме его впечатлил вид на город с разрушенной башни Давида. Но у Стены плача, писал Герцль в своем дневнике, «процветает отвратительное убогое нищенство», и вообще весь Старый город показался ему ужасающе грязным. Правда, некоторые эпизоды поездки вызывали умиление сентиментального журналиста. В Реховоте перед ним гарцевали на конях молодые поселенцы, или колонисты, как тогда говорили, напомнившие ему ковбоев американского Дикого Запада. «У меня на глазах выступили слезы, – записал он в дневнике. – Удивительно, какая метаморфоза может произойти с молодыми продавцами брюк».

Палестина и в самом деле представляла собой забытую Богом и людьми окраину умирающей империи. Библейские войны, антиримские восстания, крестовые походы, духовное творчество, рождавшее великие религии, – всё ушло в прошлое, в миф. Оставалось сонное дыхание Востока, безлюдная нищая земля, усеянная знаменитыми развалинами. В конце XIX в.
здесь жило примерно полмиллиона разноплеменного населения, тысяч 30–50 из которых были евреи. Большинство из них существовали на халукку – пожертвования, собираемые в странах диаспоры, остальные добывали себе пропитание ремеслом и мелкой торговлей. Правда, шла уже первая алия – исход энтузиастов переселенческого движения из Восточной Европы, рождались первые поселения, предпринимались попытки воссоздания светской ивритской культуры, но эти процессы, впоследствии растянувшиеся на весь ХХ в., во времена Герцля были в самом начале, оставаясь им почти незамеченными. Заметны были грязь, нищета, «пестрая убогость».

Впрочем, Герцль не был бы великим утопистом, если бы не позволил себе помечтать о том, что он сделал бы с Иерусалимом. «Я бы приказал… построить квартиры для рабочих за пределами города, – пишет он в своем дневнике, – вычистил бы и уничтожил рассадники антисанитарии, всё, кроме священных развалин, сжег бы, а базары перенес бы куда-нибудь в другое место. А затем, по возможности сохраняя древний архитектурный стиль, можно было бы воздвигнуть вокруг святилищ комфортабельный вентилируемый город с канализацией».

Менее чем через год после возвращения из Палестины он набрасывал план утопического романа «Древняя новь», где мечта о новой сионистской Палестине разливалась в полную силу. Действие в романе происходит четверть века спустя после путешествия Герцля по Святой земле, в 1923-м, дальше фантазия романиста не заглядывала. Казалось, уж тогда-то здесь наверняка будут «комфортабельные вентилируемые города с канализацией».

Выиграть без жертв

Наступило время последнего путешествия из череды странствий по миру, ставших главным содержанием сионистской деятельности Герцля, его, как говорили недруги и конкуренты, «саквояжной» дипломатии. На сей раз он ехал в Россию.

Из дневника: «От самой границы, где наш багаж самым тщательным образом досмотрели, мчимся по безлюдным и унылым местам, как будто уже попали в приполярную тундру. Товарищам по движению ничего не сообщили о моей поездке. Но кое-какие сведения, вероятно, всё-таки просочились, и люди встречали меня в Варшаве и Вильне. Дела у них так плохи, что я в своей малости кажусь им чуть ли не мессией. Каценельсон, мой добрый спутник, всю дорогу пичкает меня нравоучительными рассказами. В поездке мы разыграли на карманных шахматах „бессмертную" партию Андерсен – Кизерицкий. И я сказал Каценельсону, что и собственную партию собираюсь провести хорошо. „Проведите ее так, чтобы она стала бессмертной", – заметил он. „Разумеется, – ответил я, – вот только ни ладей, ни ферзя жертвовать я не стану". Тем самым я косвенно опроверг его подозрения в том, что мой приезд может в каком-то смысле осложнить жизнь русских евреев».

В этой дневниковой записи всё полно глубоких и многослойных подтекстов. Непонятно, правда, почему заоконный пейзаж северо-западной России напомнил Герцлю приполярную тундру, которую он никогда не видел. Но, видно, сказалась склонность к журналистским преувеличениям, к красному словцу, недаром он некогда начинал свою журналистскую карьеру с путевых очерков.

Ну а то, что «товарищам по движению» не сообщали о его поездке, было не случайно. Намерение лидера всемирного сионистского движения добиваться сразу же после Кишиневского погрома встречи с Николаем Вторым любыми средствами, в том числе путем переговоров с человеком, на которого возлагали ответственность за этот погром, – министром внутренних дел Плеве – вызвало в еврейских и сионистских кругах России негодование.

Никакие аргументы Герцля, начиная с библейских – по поводу Моисея и фараона, с которым общался пророк, – в данном случае не действовали. Слишком свежи были воспоминания об отрубленных головах мужчин и об изнасилованных женщинах, о 50 погибших и сотнях раненых, о бездействии полиции, которая вместе с тем воспрепятствовала по специальному указанию Плеве еврейской самообороне. Никаких компромиссов с палачом – требовало еврейское общественное мнение. И когда тот же Плеве, обеспокоенный обвинениями в причастности в погроме, вызвал к себе Шимшона Розенбаума, лидера сионистов Минска, где год назад прошел разрешенный им российский сионистский конгресс, и предложил тому сделку – cионистская организация России публично опровергает обвинения в адрес министра, а он взамен утверждает ее легальный статус, – Розенбаум отказался. И тогда Плеве разослал губернаторам циркуляр, воспрещающий всяческую сионистскую деятельность на территории империи. Мотивировка была такая: коль скоро первоначальная цель движения – переселение евреев в Палестину и создание там национального государства отодвигается в неопределенное будущее, то создание всяких национальных организаций противоречит ассимиляции евреев, сеет межплеменную рознь, что несовместимо с русской государственной идеей.

Но для Герцля как раз подобная логика и была аргументом в пользу его визита: вы хотите, чтобы евреи как можно скорее уезжали в Палестину, освобождая Россию от своего тлетворного революционного влияния, так помогите этому, устройте мне встречу с императором. Я буду от имени мирового еврейства просить его о воздействии на турецкого султана, пусть разрешит иммиграцию из России, этого главного резервуара еврейства, даст правовые основания для такой иммиграции – чартер, и всем будет польза.

Он уже пытался проникнуть к царю, обращаясь к русским участникам Гаагской мирной конференции пять лет тому назад, но безуспешно, никто там не воспринимал его всерьез, а русский двор даже не отвечал на его письма. Так, может быть, в этот раз повезет.

Эта идея казалась всякому человеку хоть как-то осведомленному в международной политике совершенно фантастической. Ну с какой стати слабеющая Оттоманская Порта, обеспокоенная экспансией могущественного северного соседа, не оставлявшего своих претензий на Дарданеллы и воспринимавшая русских евреев как агентов Москвы, будет пускать их в свою провинцию, да еще давать им правовые гарантии? Заступничество Николая, коль скоро оно и было бы, меньше всего в данном случае убеждало бы Абдул Гамида. Да ведь Герцль встречался уже с самим султаном, и совершенно безуспешно. Чем здесь мог помочь русский император? Но Герцля потому и считали великим прожектером, что, выстроив в уме определенную политическую схему, он находился в ее плену и тем более неотвратимо шел по намеченному пути, чем больше его отговаривали. Авторитет его в сионистском движение был так велик, обаяние личности так неотразимо, что никто не мог воспрепятствовать ему в этой поездке. Это был род свойственного его природе «кихотизма» с борьбой с ветряными мельницами, род пророческой веры в свое предназначение, веры, подкрепляемой размахом созданного им за несколько лет всемирного движения.

И вот он прокручивает в уме все свои аргументы, все намеченные входы и выходы в чужом и столь далеком от его предшествовавшего опыта Петербурге, играя в шахматы с Нисаном Каценельсоном, этим верным паладином, которого он сделал директором Еврейского колониального банка – финансовой базы сионистского движения. А Нисан платит вождю поддержкой во всех его начинаниях, даже не веря порой в их целесообразность. Ему ли, уроженцу Бобруйска, выпускнику Берлинского университета, где он получил ученую степень доктора физики, не порывавшему связи с родиной, не знать, что ждет их в России, ему ли – лидеру курляндских сионистов, не понимать, что такое российская империя с ее византизмом, державными амбициями и цинизмом продажного чиновничества. Он в данном случае верный и трезвый Санчо Панса, пытающийся вразумить своего пылкого и романтичного спутника «нравоучительными рассказами», подготовив его тем самым к суровой реальности, которая ждет их в Питере. Да и партия, которую они разыгрывают на шахматной доске к месту в их диалоге, – одна из самых красивых и романтичных в истории шахмат, недаром названная бессмертной. Андерсон шел на неслыханные жертвы, отдал ферзя и две ладьи и всё-таки выиграл. Но Герцль хотел выиграть без таких жертв.

Крушение надежд

Понимал ли он, в какую крутую ситуацию влезает, вторгаясь в мир русского еврейства, какими острыми и противоречивыми страстями насыщен этот мир? К тому времени, когда Герцль появился на общественной арене со своим «Еврейским государством», мгновенно переведенным на русский и на идиш, в России уже добрых полтора десятка лет развивалось движение, которое можно было считать предшественником сионизма.

Перед самым выходом книги Герцля в свет, в феврале 1896 г. ему принесли работу Пинскера «Автоэмансипация» с подзаголовком «Письма русского еврея к своим соплеменникам». Герцль записал в дневнике: «Сегодня прочел брошюру „Автоэмансипация"… Поразительное совпадение в критической части, большое сходство в части конструктивной. Жаль, что не знал этого сочинения до того, как отдал в печать мою работу. С другой стороны, хорошо, что не знал, – быть может, не сел бы писать».

Между тем брошюра была написана за 14 лет до «Еврейского государства», в 1882-м, через год после убийства Александра II и прокатившихся вслед за тем по России жестоких и страшных погромов, ознаменовавших начало исхода евреев из России. Эти погромы положили конец надеждам на мирное врастание еврейства в российскую жизнь. Становилось ясно, что не только правительство, но и общество отталкивало евреев, готовых слиться с ним. Нечего было рассчитывать на эмансипацию, на наделение демократическими правами, как это происходило на Западе. Надо было или смириться с униженностью, бесправием и постоянной опасностью, или уезжать.

Уезжали прежде всего в Штаты (через десять лет – в 1891-м – в нью-йоркском порту ежемесячно высаживалось до 10 тыс. российских евреев), в Англию, Германию. Во Франции действовало Еврейское колонизационное общество, которое на деньги барона Гирша покупало для российских евреев землю в Аргентине.

Российское правительство поощряло отъезд – выдавало бесплатные загранпаспорта и визы, продавало льготные билеты. Более того, оно само вынашивало мысль о том, как бы «разредить еврейское население в черте оседлости, имея в виду, что во внутренние губернии евреи допущены не будут». Именно так выразился министр внутренних дел граф Игнатьев в беседе с представителями еврейских общин России, которые собрались в 1882 г.
Петербурге, чтобы после страшного погрома в Балте решить, что же делать. Может, выделить евреям земли в недавно завоеванной Средней Азии, участливо спрашивал министр. Вот, например, Ахалтекинский оазис в Туркмении – хорошее место… «Евреи развили бы там торговлю и промышленность и могли бы служить противовесом Англии», – размышлял граф, демонстрируя свое геополитическое мышление.

60 лет спустя такие же геополитические мыслители – только уже не в Петербурге, а в Берлине, – прежде чем принять окончательное решение вопроса, будут размышлять, ссылать ли еврейство из Германии и завоеванных ими стран на Мадагаскар или создать резервацию в Польше в районе Люблина?

Граф Игнатьев не забыл и про Палестину: «Евреи от нас не уйдут. Вот выселившиеся в Палестину и Америку распевают, как говорят, „Вниз по матушке, по Волге"».

Экое знание характера русских евреев, прямо как в нынешнем анекдоте: сидят двое новых русских на Канарах, один другому говорит: «Тоскуешь по России?» – «Ты что, я еврей что ли?»

А Игнатьев между тем продолжал свои геополитические размышления: «В Палестине они сослужат нам еще большую службу, помогут нам добыть ключи от Гроба Господня». Вот такие сионистские намерения были у российского министра внутренних дел Николая Петровича Игнатьева.

Но о Палестине думал не только он. В эмиграционных устремлениях еврейской массы Святая земля, которая до сей поры была объектом мессианских надежд и приютом религиозных стариков, приезжавших, чтобы умереть там, становилась полем практической колонизационной деятельности. Конечно, здесь, в отличие от эмиграции в США, присутствовал некий идеалистический порыв. Харьковские студенты, называвшие себя по первым буквам призыва пророка Исайи («О, дом Иакова! Придите и будете ходить во свете господнем!») билуйцами (ивритская аббревиатура БИЛУ) и положившие начало первой алии, уезжали в Израиль не просто в поисках лучшей жизни, а для того, чтобы способствовать национальному возрождению народа на земле предков. То, что их земледельческая колония оказалась недолговечной, а их пыл растворялся среди жары, в болотах, в тяготах непривычного физического труда, в стычках с бедуинами, – вопрос другой. Начало, тем не менее, было положено.

Михаил Румер

Из книги «Пророк
сионистской революции»