Мандельштам и наше времяРазмышления у открытого в Москве памятника поэту
Памятник Мандельштаму в Москве, как и всякий рукотворный памятник поэту, – это единство собственно художественного решения, места и времени его возведения, а также публики, которую он собирает.
Место памятнику в Москве подобрано замечательное: тихий скверик на высоком мысу, за подпорной стенкой, что по правому борту улицы Забелина, если спускаться по ней от Старосадского. Уютный и спокойный уголок, визави православного, католического и иудейского храмов. Кроме того, место, как сказали бы историки, аутентичное –
одно из немногих в Москве, что было обжито Мандельштамом – вон его окна, там, в узком пенале-комнатушке брата Шуры и его жены Лели, в огромной – на девять семей – коммуналке. Мандельштам провел там в общей сложности более полугода – столько же или даже больше, чем в своей роковой квартире в Нащокинском. Днем он выбегал на кухню вскпитять чай, в коридор к телефону – поругаться с редакторами, затыкал уши от неумолчных репетиций «Александра Герцевича» за тонкой перегородкой, а по ночам писал стихи. Отсюда Мандельштам выходил на улицу, шел переулками в «широкую разлапицу бульваров», шагал себе до нужного места или «садился на А и на Б», уносивших его, «трамвайную вишенку страшной поры», в недра «курвы-Москвы», в ее издательские коридоры, в дружеские дома, в «вертепы чудные музеев» или в мастерские художников.
Но насколько замечательно место, настолько же проблематично время открытия памятника – и его время-эпоха, и его время-календарь. Время-эпоха у нас сейчас всё еще вегетарианское, но какое-то неуютное – страны под собой не чует никто: власть, успешно мутируя, стала резистентна не только к поэтическому слову, но и к любому человеческому, и электорат свой она чует под собой только по ящику, как и он ее над собой – по нему же. В этом экстазе можно бы и забыть друг о друге, но людей на всякий случай снова ласково приучают к «рукам брадобрея» и к тому, чтобы отличать телефонный разговор от нетелефонного, чтобы трепетать от стука или звонка «гостей дорогих». Время, когда даже почтительного московского градоначальника, позволившего себе «на полразговорца» о выборности регионального начальства, одергивают, да так, что он не смог явиться на самое открытие памятника Мандельштаму, успеху чего он сам и немало попоспешествовал.
Хотя именно его, Юрия Михайловича Лужкова, графиком и мотивировался (его чиновниками) довольно странный выбор 28 ноября в качестве даты открытия памятника. Мандельштамовское общество, будучи специально спрошено, предлагало совсем другую и весьма уместную в мандельштамовском контексте дату – 27 декабря, день 70-летия гибели поэта.
Мало того, что дата 28 ноября была взята с чиновничьего потолка, но и объявили о ней всё на тот же чиновничий манер – всего лишь за несколько дней, да еще и с невнятицей о часе события. В результате многих, кто, несомненно, пришел бы или приехал, будь всё по-человечески (особенно из других городов и стран), просто лишили такой возможности, а те, кто всё же рискнул это сделать, из-за созданной спешки и сумятицы просто не сумели доехать.
Лично у меня сложилось впечатление, что вся фаза непосредственного возведения памятника и – в меньшей степени – чехарда вокруг даты открытия – это некая попытка московского чиновничества взять реванш за свои «неудачи» на предыдущих этапах.
Поясню. Началось всё с инициативы Мандельштамовского общества, в июне 2000 г. обратившегося в Мосгордуму (МГД) и мэрию с предложением установить памятник поэту к его 110-летию. Уже в ноябре того же года председатель комитета по культуре правительства Москвы И. Б. Бугаев обратился в комиссию по монументальному искусству МГД с письмом, в котором не поддержал это предложение. В те юбилейные дни дело ограничилось лишь «круглым столом» на эту тему, проведенным Е. Бунимовичем. Но Мосгордума не послушалась Бугаева и постановлением от 27 июня 2001 г. утвердила памятник поэту среди запланированных произведений монументально-декоративного искусства городского значения.
Итак, инициатива и политическая воля нашли друг друга. Тогда обозначился другой дефицит – деньги. Но когда в ноябре 2005 г. благодаря Сергею Толстикову и фонду «Ответственность» нашлись и деньги, то выяснилось, что мало и этого: как уклониться от раскрытого зева московского чиновничества и прикормленных им зодчих, готовых окропить своими желудочными соками хоть Мандельштама на осляти, хоть Ставского на лошади, хоть Колумба на яйце, хоть черта рябого на помеле. Зрелище этой пасти-напасти ужасало, и в качестве противосредства было разработано целое ноу-хау о том, как этого избежать. В Москве была создана инициативная группа по увековечению памяти О. Э. Мандельштама под предводительством поэта Олега Чухонцева. Она собиралась несколько раз, особенно поначалу, и обсуждала текущие проблемы. В итоге выделенные деньги были потрачены с расстановкой и толком – на рекламный буклет, на подготовку закрытого и вместе с тем прозрачного конкурса, на выставку полученных в его результате проектов, на их честную и компетентную экспертизу. Этот-то конкурс и выиграли сегодняшние победители – скульпторы Дмитрий Шаховской и Елена Мунц, а также архитектор Юрий Бродский.
И когда весной 2007 г. Лужков принял выигравший проект в дар городу и распорядился установить памятник уже летом и открыть ко Дню города, то все только улыбнулись ретивости градоначальника, но ничуть не сомневались в том, что памятника ждать недолго – пусть не летом-осенью, ибо никак не успеть, пусть не зимой, когда памятники ставить негоже, но уж весной 2008 г. – точно, благо и поводы неплохие были бы. Но его не открыли ни весной 2008 г., ни летом, ни бабьим летом, ни осенью. Не открыли потому, что московское чиновничество оттягивалось и правило свой малый реванш: сначала отдел культуры девять месяцев письменно заверял честное, но устное лужковское слово, потом Моспроект-3 – и тоже девять месяцев – сбивал архитектурный проект этого грандиозного сооружения, а потом эстафету мурыженья проекта переняла Мосэкспертиза. Между тем управа (как водится, Басманная) запорошила стройплощадку незримыми виртуальностями – то вагончиками строителей, то тоскою местных жителей по родимым мусорным бачкам, то дивным предложением поставить Мандельштама на тумбу от Ленина. Но самый главный наезд со стороны этой низовой муниципии пришелся на лето этого года – история с трубой к дому, проект которого тогда (а может быть, и сейчас) еще не был утвержден, тогда как проект памятника – утвержден. Надо заметить, что это был весьма серьезный наезд, ибо не окажись всё, как всегда, блефом – то не стоять бы здесь памятнику, ибо памятник и труба под ним не- совместимы: или одно – или другое. Именно тогда, видя, как тускло развиваются в подковерной темноте чиновничьи битвы (а находились чиновники и с «нашей стороны», симпатизировавшие памятнику и прямо-таки за него бившиеся), Мандельштамовское общество, Московская и Воронежская инициативные группы, «Новая газета» и портал «Полит.ру» создали специальный сайт «Общественное око» (его адрес: http://www.polit.ru/story/mandelstam.html), где постарались дать макисмум информации о происходящем вокруг памятников Мандельштаму. «Новая» тогда же провела специальную конференцию. Это ли «око» сработало или какое другое, но бюрократические химеры, в том числе и труба, начали терять очертания.
Растаял, в частности, и такой забавный чиновничий артефакт, как июльский звонок в Воронеж тогдашнего главного федерального инспектора в Воронежской области П. Н. Кораблева, затребовавшего справку о памятнике и вежливо попросившего не открывать его в Воронеже до тех пор, пока его «собрата» не откроют в Москве (открытие обоих планировались на начало сентября, к Дням города!). Несмотря на всю низость и глупость этого требования, в Воронеже на какое-то время «сделали стойку» и процесс подготовки к открытию памятника там застопорился. Сомневаюсь, что эту акцию инициировал сам Лужков, но, тем не менее, она имела место и ее пришлось дезавуировать.
Невероятно, но это уже четвертый памятник Мандельштаму в России, и все четыре – удивительно разные, и все четыре – замечательные! Первый – работы Валерия Ненаживина – был открыт 1 октября 1998 г. во Владивостоке, а готов он был еще за десятилетие до того. Приморское чиновничество отшучивалось тогда (мол, не одного этого вашего Иосифа Мендельштама здесь косточки лежат!) и ни за что не хотело принять памятник даже в дар. Это памятник загнанному, задыхающемуся поэту, глотающему свой последний воздух по дороге на свою Голгофу.
Второй памятник – работы Вячеслава Бухаева – был открыт 30 июня 2007 г. в Санкт-Петербурге. Это памятник тени Мандельштама, стелющейся по изгибам гранитного камня и приготовившейся юркнуть в ахматовский подъезд.
Третий – работы Лазаря Гадаева (светлая ему память!) – был открыт 2 сентября в Воронеже. Это памятник разночинцу в топорщащемся пиджаке от Москвошвея, остановившемуся на ходу, чтобы лучше вслушаться во «всечеловеческую» музыку сфер, чтобы извлечь из нее те стихи, что он один и умел расслышать в ней из воронежских углов и подворотен.
Московский памятник Дмитрия Шаховского и Елены Мунц (именно ей принадлежит собственно голова поэта) совершенно другой. Он, быть может, наименее скульптурный. Окружающее его городское пространство – и в особенности фронтон соседнего здания и рельеф скверика-мыска -
включены в него как неотъемлемые элементы. Это удавшаяся попытка заново обжить старомосковский городской уголок, превратив скверик в атриум.
Хрупко динамическая конструкция из базальтовых кубов с высеченными на гранях строчками из Мандельштама увенчана великолепной римско-московской головой, с закинутым вверх птичьим подбородком и ушами-крыльями, между которыми угадывается (именно угадывается) чуть ли не венок кифареда – лавровый или терновый. Поэт Мандельштам здесь наиболее поэт, если можно так выразиться. В качестве прототипа угадывается даже не столько знаменитый бруниевский портрет, сколько радловский рисунок-шарж на «Сумасшедший корабль». Поразительно, но то же просматривается и у Гадаева в воронежском памятнике.
Почти такие же кубы сложены у подножья в символический фонтанчик, а на сам атриум ведет очень удобная и тактичная лестница, ритм ступеней которой как бы успокаивает и настраивает на возвышенный лад. Поверхность скверика, как и полагается в атриумах, вымощена светлыми и – изредка – черными плитками.
Памятник удивительно точно вписан в свой обновленный контекст, и собравшаяся около него публика (человек, наверное, 200–300, вдвое меньше, чем в Воронеже) очень хорошо его приняла. Впрочем, и публику такую сегодня нигде не встретишь, разве что в консерватории на галерке: в основном старая интеллигенция, но и молодежи немало – неужели ростки интеллигенции новой? Разошлось начальство, разошлась пресса , а люди еще долго-долго не расходились, несмотря на погодную промозглость, – читали стихи, пели песни на стихи Мандельштама, рассказывали друг другу истории, пили, сообразно погоде, водку, подносили цветы, улыбались. Прошел, наверное, еще час, прежде чем удалось увести (и то не всех!) от памятника в Дом художника на Старосадском, где собравшихся ждали стихи Мандельштама (их поочередно читали по одному московские поэты), выставка о его жизни в Москве, песни на его стихи и небольшой фуршет.Но памятник тянул к себе, и каждый, возвращаясь, к нему заворачивал. К нему хочется приходить, как бы заглядывать на огонек – и было бы здорово, если бы общими усилиями тех, кто любит Мандельштама, поэтов и, прежде всего, читателей, зародилась какая-то новая традиция, на которую не нужно никакой санкции никакого начальства. Может быть, эта со всей Москвы собравшаяся и долго не расходившаяся интеллигентная толпа с шевелящимися строчками стихов на губах и есть начало такой традиции? Мандельштамовское общество в Москве, Музей Анны Ахматовой в Питере, Воронежское отделение Союза писателей России в Воронеже и Приморское отделение Русского пен-центра во Владивостоке приглашают всех желающих к «своим» памятникам – 27 декабря, в 16 часов: почитать стихи, попеть песни, поговорить о поэте, помянуть его.