Одержимая жизньюПеги Парнасс: «Всё, что я делаю, имеет отношение к политике»
Немецкая политактивистка, журналистка, актриса Пеги Парнасс прославилась в 1970-е гг. своими судебными репортажами для журнала Konkret, позднее опубликованными в ее самой известной, удостоенной многочисленных наград книге «Процессы» (1978). За особые достижения в журналистике Пеги была отмечена премиями Йозефа Дрекселя (1979) и Фрица Бауэра (1980), а также медалью Бирмана-Ратьена (1998). В августе 2008 г. Пеги Парнасс вручили орден «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия».
– Пеги, поскольку ты являешься свидетельницей страшных времен, позволь мне в начале нашей беседы задать несколько вопросов, способных пробудить неприятные воспоминания.
– На мой век выпали не только ужасные, но и прекрасные времена…
– О них мы тоже обязательно поговорим, но немного позже. Читая твои автобиографические книги, невозможно остаться равнодушным к трагической судьбе, постигшей твою семью. Из Варшавского гетто твои родители были депортированы в Освенцим и погибли в газовой камере.
– Нет, они погибли в Треблинке. Я всегда думала, что это произошло в Освенциме. Не так давно, во время очередной поездки в Израиль, я навела справки у сотрудников музея «Яд ва-Шем» и с удивлением узнала, что в тот период всех узников Варшавского гетто отправляли в Треблинку и сразу посылали на смерть. Это еще хуже, чем Освенцим, ведь там у молодых и крепких хотя бы был малейший шанс выжить. Я лично знаю несколько оставшихся в живых узников Освенцима, среди которых моя родная тетя Флора, сестра моей матери. В Треблинке же выжить не удалось никому…
– Да, гибель родителей – это страшный удар: такое невозможно ни забыть, ни простить…
– Я потеряла не только родителей. Погибли мои бабушки, дедушки, дяди, тети, многочисленные кузины и кузены. Холокост унес жизни более ста моих родственников.
– Как же после всего этого ты, будучи уже взрослой, решила вернуться в Германию, в свой родной Гамбург?
– Это не было возращением. Я оказалась здесь проездом и застряла надолго. Прожив шесть лет в Стокгольме, три года в Лондоне и два года вновь в Стокгольме, я, совсем молоденькая, родила там сына, Кима Симона. Имя Симон я дала ему в честь моего отца. В Швеции у меня не было ни работы, ни квартиры, ни кормильца, в общем, ничего и никого. Я хотела попасть в Лондон к моему дяде – единственному из 12 братьев и сестер отца, пережившему Холокост. У дяди к тому времени уже жил мой родной брат Гади. К сожалению, туда я не попала. Тогда я собралась к моей тетушке Флоре, после освобождения из Освенцима работавшей на протяжении пяти лет в еврейском сиротском приюте в Бельгии. Эту возможность я сама упустила по нелепой случайности. После 11 лет моего отсутствия я оказалась в родном Гамбурге, приехав в гости к кузине Урсуле. Она как раз только приступила к учебе в университете. В первый день я сопровождала ее на лекциях и сразу же познакомилась со многими интересными людьми. Разумеется, все – левые и антифашисты, некоторые из них –
настоящие борцы подполья. Я была очарована и осталась в университете. Сначала я посещала занятия нелегально, а потом получила официальное разрешение слушать лекции. Студенческая организация помогла мне найти работу. Мы создали свой студенческий театр с Петером Рюмкорфом, известным поэтом, недавно ушедшим из жизни, а также с Клаусом Райнером Релем и Диком Буссэ. С этими тремя парнями мы образовали группу совместного проживания (Wohngemeinschaft). Мы работали вместе, с успехом представляли в университете политическое кабаре. С ностальгией вспоминаю то прекрасное время. Именно поэтому я и осталась в Германии, хоть изначально не планировала возвращаться.
– Тебя и младшего брата вместе с другими детьми переправили в специальном вагоне в Швецию в 1939 г. Насколько я знаю, ваше спасение стало возможным благодаря финансовой помощи гамбургского банкира Варбурга.
– Именно так.
– Тебе известно, сколько детей из Гамбурга было вывезено таким образом?
– Не могу сказать. Я знаю, что гораздо больше вагонов с детьми ушло в Англию, а в Швецию совсем мало. Мне кажется, мы попали во второй или третий по счету вагон, после чего транспортировка детей и вовсе прекратилась.
– Ты пережила «Хрустальную ночь» в Гамбурге?
– Да, но неосознанно. В нашем районе не было еврейских магазинов, поэтому страшные события той ночи обошли нас стороной.
– В своей книге «Одержимая жизнью» («Süchtig nach Leben», 1990) ты пишешь о преследованиях евреев: «Наша жизнь была полна угроз. Каждый день мы дрожали от страха. Мальчишки из гитлерюгенда забрасывали нас камнями, гнались за нами по пятам». Ужасные воспоминания о нацистских временах и унижения, испытанные тобой и родными, до сих пор не дают тебе покоя?
– Разумеется, избавиться от этого кошмара невозможно…
– На посвященном тебе вечере в гамбургском кинотеатре Metropolis в июне 2008 г. демонстрировался фильм «О судьях и других сочувствующих» («Von Richtern und anderen Sympathisanten», 1981/1982). Как автор судебных репортажей ты постоянно сталкивалась с печальной ситуацией в германской судебной системе, где, по твоему наблюдению, «ни один преступный, раболепный судья, служивший нацистскому режиму и подписывавший многочисленные смертельные приговоры, не был привлечен к ответственности за содеянные преступления».
– Хочу подчеркнуть, что этот фильм, снятый на основе моей колонки в журнале Konkret, многократно демонстрировался в последние годы и был удостоен приза германской кинематографии (Bundesfilmpreis). Речь в нем идет о судьях, сотрудничавших с нацистским режимом, т. е. фактически о серийных убийцах. Однако никто из них не предстал перед судом в послевоенной Германии, и все они так и остались безнаказанными. Более того, они продолжили свою карьеру, одновременно готовя к службе новые поколения молодых юристов и передавая им свои взгляды. Мои собственные комментарии занимают важное место в фильме. Нам удалось взять интервью у главного прокурора, вступившего в свою должность еще при фашистах. Именно он требовал вынесения многочисленных смертных приговоров, прикрываясь тем, что по долгу службы лишь подавал ходатайство, а утверждали приговоры судьи. Этот человек лично присутствовал при казни людей. И, несмотря ни на что, он сохранил должность главного прокурора после войны. Более того, он признался перед камерой, что, если бы мог, и дальше просил бы о смертных приговорах, например, для уклоняющихся от военной службы. На самом деле денацификация ровным счетом ничего не значила, поскольку все судьи и прокуроры, замаравшие свои руки в крови, получили защиту от государства. Снятый в фильме прокурор рассказал, что был вынужден сам провести процедуру своей денацификации. Негласный закон провозглашал: «Что считалось правильно тогда, не может быть несправедливо сегодня».
– В 1990 г. журнал Spiegel писал о твоей только что вышедшей книге «Одержимая жизнью»: «Автор анализирует переосмысление гитлеровской эры и отрицание немецкого комплекса вины всего на двух страницах, но с такой убедительностью, что эти строки должны войти в обязательную программу изучения в германских школах. Автор вопрошает: кем бы стал Гитлер без сообщников и пособников, без помощи юстиции, науки, промышленности и других государств?»
– Гитлер ничего бы не добился без пособников. Если бы он продолжил учебу в Высшей школе искусств, то, возможно, стал бы неплохим, а может быть, и довольно посредственным художником. Без единомышленников он, конечно, не представлял бы угрозы.
– Этот риторический вопрос ты задаешь в своей книге, а я как раз собиралась спросить, считаешь ли ты, что современные немецкие школьники в достаточном объеме изучают тему Холокоста?
– Это зависит в первую очередь от конкретной школы. Без сомнения, сегодня этому вопросу уделяется больше внимания. На протяжении многих лет он и вовсе замалчивался. Появились неравнодушные учителя, просвещающие своих учеников на эту тему. У меня только не укладывается в голове, как некоторые евреи, сами пережившие Холокост, могут из года в год неустанно посещать германские школы и вести беседы с детьми. Мне тоже как-то пришлось это делать, но всего пару раз. Такие выступления выводят из равновесия, и потом я очень долго не могу прийти в себя. Я уверена, что и другие страдают от этого. Тогда тем более непонятно, зачем же всякий раз на это соглашаются, ведь они уже и без того настрадались в своей жизни. А некоторые идут еще дальше: ежегодно посещают Освенцим или Берген-Бельзен. Не знаю, как люди находят в себе силы вновь мысленно пережить весь этот кошмар! Нет, я на это не способна. Однажды меня пригласили выступить с докладом в Нойенгамме (самый крупный концентрационный лагерь. – Прим. авт.) на северо-западе Германии. Переступив порог этого жуткого места, я была так подавлена, что тотчас пообещала себе больше ни за что не посещать его.
– Берлинский Центр изучения антисемитизма разработал специальный курс о современных формах юдофобии, предлагаемый в школах пока на факультативной основе. Тебе не кажется, что такой курс должен стать обязательным во всех германских школах?
– Если уж и просвещать школьников, что кажется мне очень правильной идеей, то не только об антисемитизме. Другие народы ведь тоже подвергаются дискриминации. На мой взгляд, нужно рассказывать в школах не только о юдофобии, но о дискриминации в целом, о различных формах ксенофобии, высокомерии и неуважении в обществе. Ведь это происходит везде, к слову сказать, в Израиле тоже. Необходимо повсеместно бороться с подобными опасными явлениями – разумеется, и в Германии. Если здесь наметятся позитивные сдвиги в этом отношении, я буду очень рада. А пока меня не удивляет, что регулярно происходят преступления на расовой почве. Мои требования к нам, евреям, еще выше, ведь мы имеем за плечами столь печальный опыт. Когда я слышу, что мы такой же народ, как и все другие, я думаю: ну уж нет, спасибо! Возможно, это так, но мне неприятно слышать это из уст самих евреев. Я знаю много замечательных людей, в том числе евреев. Людей, у которых есть не только разум, но и чувства, людей гуманных и милосердных. Таких людей и таких евреев я люблю! Но повторюсь, что от евреев я ожидаю большего. Меня так воспитывал отец. Я ни в коем случае не имею в виду надменность и высокомерие по отношению к другим народам. Просто евреи должны держать марку!
– В твой адрес когда-либо поступали прямые или косвенные угрозы от неонацистов?
– На протяжении 20 лет я регулярно получала письма и звонки с угрозами, стоило мне лишь публично заявить о своих взглядах в прессе или на телевидении. Будучи женщиной, еврейкой и левой, я автоматически становилась мишенью для всевозможных угроз.
– Неудивительно, ведь ты постоянно высказывалась на такие острые темы, как отрицание Холокоста и распространение влияния праворадикальных партий, в частности НДПГ…
– Я всего лишь писала то, что знаю. Это моя форма борьбы. К примеру, не так давно меня попросили написать комментарий об НДПГ. Когда ко мне обращаются с подобными просьбами, я тотчас реагирую. Что же касается отрицания Холокоста, могу сказать только, что есть люди, не допускающие самой мысли о том, что их родители, бабушки, дедушки и прочие родственники совершали такие жуткие преступления. Эти люди находят успокоение в самообмане, охотно беря на веру, что Холокост – это миф и вымысел. В подобной лжи они находят спасение…
– У тебя за плечами яркая и насыщенная жизнь: ты получила много наград как публицистка, добилась успеха как автор судебных репортажей, актриса и режиссер, не говоря уже о твоей неустанной борьбе за права человека. Что ты оцениваешь как свою самую главную заслугу и о чем больше всего сожалеешь?
– Я горжусь тем, что не оказалась на улице и не опустилась до занятия проституцией, несмотря на отсутствие родителей и мужчин-кормильцев. С 14 лет я зарабатывала себе на пропитание, в основном, занимаясь всем, что связано с языком: преподавала частным ученикам, подрабатывала переводчиком. Ничего другого я просто не знала, ведь высшего образования я так и не получила. Зато в совершенстве овладела несколькими языками. Они мне всегда давались легко, как и музыка, хорошо воспринимаемая мною на слух. Кроме того, я горда тем, что мне выпала большая удача повстречать на своем пути интересных и неординарных людей, знавших и умевших больше, чем я. От них я многому научилась. И, наконец, я рада, что сохранила достоинство и никогда не продавалась за деньги. Для меня материальная сторона никогда не являлась приоритетной.
Ты спрашиваешь, о чем я сожалею. О многом… Я часто поступала неправильно в полной уверенности, что всё делаю как надо и даже лучше других. Я раскаиваюсь, что допустила много грубых ошибок в воспитании своего единственного сына. Сожалею, что из эгоистических соображений забрала его к себе в Германию. Мне не хватило великодушия на то, чтобы оставить его воспитываться в лучших условиях, тем самым подарив ему шанс на более достойную и в чем-то более легкую жизнь. Эти и другие угрызения совести мучают меня и поныне.
– В одной из глав твоей книги «Маленькое радикальное меньшинство» („Kleine radikale Minderheit", 1985) ты признаешься, что лучше бы занималась публицистической деятельностью в Израиле, чтобы внести свой вклад в установление мира и взаимопонимания, и вопрошаешь сама себя: «Что же держало меня здесь все эти годы? Зря потраченное время!» Ты в самом деле сожалеешь, что по воле судьбы осталась в Германии?
– Да, я думаю, что принесла бы больше пользы обществу, если бы выучила иврит и работала на политической сцене Израиля, вместо того чтобы пытаться донести что-то до немцев. Не знаю, правда, прислушался ли бы кто-то к словам маленькой Пеги. Хотя полагаю, что да, потому что если я искренне болею за какое-то дело, то очень активно прилагаю силы для достижения справедливости. Еще будучи подростком, я повсюду отстаивала свою политическую позицию и защищала права тех, кого ущемляют, будь то гомосексуалисты, люди с темным цветом кожи или иные объекты дискриминации. В Германии я, естественно, тоже сразу включилась в борьбу за свои идеалы и против всего того, что вызывает у меня неприятие и возмущение.
– Как выглядит сегодня твой типичный распорядок дня? Предполагаю, что ты так же активна и не похожа на рядовую пенсионерку.
– В моем распорядке нет ничего фиксированного. После произошедшего со мной четыре года назад несчастного случая я нуждаюсь в помощи по уходу. Поэтому, возможно, впервые в моей жизни некоторые вещи повторяются регулярно. Каждую неделю ко мне приходят помощники. Конечно, это облегчает мое существование. У меня даже сложилось впечатление, что так хорошо мне никогда раньше не жилось. А вообще, каждое утро я встаю с мыслью о том, чем бы хотела сегодня заняться, и стараюсь придерживаться своего плана. Я встречаюсь со многими людьми. Некоторые из них мои друзья, другие приходят, чтобы взять интервью или снять обо мне фильм. Сейчас я интенсивно работаю со своим архивом.
– Ты до сих пор выступаешь с лекциями и докладами?
– В последнее время у меня усилился страх перед путешествиями. Вокзалы наводят на меня сущий ужас! Это связано с тем, что на главном вокзале Гамбурга я в последний раз видела свою маму. С тех пор я ненавижу расставания и просто не переношу разлуку. В тот период жизни, когда я много выступала с лекциями, мои доходы резко возросли по сравнению с работой в качестве судебного репортера, когда на протяжении 17 лет я пахала по 16 часов в день. Восемь часов я находилась в суде, а остальное время общалась со всеми причастными к делу лицами. Один мой сослуживец подсчитал, что я зарабатывала 1 марку 36 пфеннигов в час. Никто не согласился бы работать за такие жалкие гроши. Уборщица и то больше получала! Но работа в суде имела для меня первостепенное значение. После 17 лет работы для журнала Konkret я стала просить за лекции баснословные по тем временам гонорары, так что многие сочли меня не в меру алчной. Пошла молва, что я и Гюнтер Грасс – самые дорогие лекторы в Германии. На лекциях я так быстро разбогатела, что смогла буквально забросать подарками моих немногочисленных родственников. Приглашения выступить с лекциями просто сыпались на меня в течение нескольких лет. Я объездила с докладами все немецкоязычные страны. Это было крайне насыщенное время, я очень уставала. Конечно, сейчас я просто не в состоянии вести подобный образ жизни. Но я не прекращаю работать. Это продлевает мне жизнь. К тому же работа всегда приносит мне наслаждение.
– Какие темы волнуют тебя сегодня?
– То же, что во все времена, – человек! Я считаю жизнь столь увлекательной, что никогда не стала бы писать романы. Реальная жизнь и люди в ней намного интереснее, чем любые выдуманные истории.
– А политические проблемы тебя не интересуют?
– Всё, что я делаю, имеет отношение к политике!
– Могут ли поклонники твоего творчества, к которым я причисляю и себя, ожидать выхода твоей новой книги?
– Спасибо за комплимент. Да, я тоже очень на это надеюсь. Работа над моей первой книгой «Процессы» заняла девять лет. Сейчас у меня нет в запасе такого количества времени. Я давно собираюсь написать автобиографию. Некоторые отдельные главы уже опубликованы в других моих книгах, но с тех пор накопилось много нового материала. Честно признаюсь, мемуары даются мне очень нелегко, ведь необходимо копаться в памяти, а это доставляет боль. Так что я всё время откладываю эту работу, словно бегу от самой себя.
– Что удерживает тебя в жизни, такой трудной и зачастую несправедливой?
– Во мне сильны ярость и ненависть, но я люблю жизнь. Люблю людей, море, небо, музыку и танцы. Я люблю цветы и растения, всё, что произрастает. Любовь и дружба имеют для меня первостепенное значение.