Моя немецкая деревня

Что такое глухомань?

Что же заставляет нас ездить сюда, кроме подсознательного, хотя и очевидного, мазохизма? Ответ мой будет необычайно прост: любовь. Мы с первого взгляда влюбились в здешнюю тишину и оторванность от мира, хотя наша деревня расположена в самом сердце Европы – два с половиной часа поездом до Парижа, пять часов до Берлина. Попали мы сюда случайно – сбились с пути по дороге в Париж и забрели в крошечный городок Лемберг.

Одуревшие от душистого кофе и лесного воздуха, мы снова тронулись в путь и тут же заблудились. Петляя по извилистым дорогам, мы вкатились в крошечную деревеньку, круто сбегающую к бурной речушке, и остановились в потрясении. Со стен каждого домика нас приветствовали лукавые морды чертей и леших всех размеров. Самая большая морда занимала всю торцовую стену двухэтажного дома – на макушке у нее красовалась шляпа с пером, во рту дымилась трубка. Дом оказался итальянским ресторанчиком – пришлось пообедать.

После обеда мы отправились дальше, всё время ощущая присутствие чертей: то слева, то справа поминутно возникали какие-то малиново-красные химеры несуразных форм и размеров. День начал склоняться к вечеру, и мы задумались о ночлеге – стало ясно, что выбраться на шоссе в темноте даже черти не помогут. Сжалившись, чертовщина выставила нам навстречу желтый щит с надписью «Отель». Отель оказался игрушечным деревянным домиком из детской сказки, и мы осознали, что попались – мы отменили запланированные маршруты и остались на две недели в этой немецкой глухомани.

Концерт местного хора

Дальше уже пошло-покатилось, лето за летом, год за годом. А раз так, пришлось задуматься о своих немецких соседях – кто они, обитатели этих пряничных домов? Ведь не крестьяне, хоть в свинарнике возле замка Вилленштайн и хрюкают свиньи, а в поле пасутся рыжие коровы. Но и не горожане –
нет в них постоянного стремления горожан перепрыгнуть через время.

Прочитав в рекламе одного из здешних ресторанов, что он гордится своей «бюргерской» кухней, я догадалась: они – бюргеры и бюргерши!

Но это не значит, что им чужда жизнь духа. Прошлым летом нам на глаза попалось объявление, приглашающее в католическую церковь на концерт местного хора, который исполняет негритянские спиричуэлс. Мы решили пойти послушать, не забывая, что слово «спиричуэлс» означает «духовные песнопения».

Обширная церковь была полна. На сцене выстроился хор – женщины в белых блузках, мужчины в белых рубахах, по бокам сцены устроились музыканты. И тут и там полно знакомых, которых я и не подозревала в музыкальных склонностях. Дирижер взмахнул палочкой, и полнолицая Райнгильда, хозяйка винного магазинчика, по совместительству торгующего овощами и могильной землей, задала тон мощным контральто:

«У меня есть крылья, есть крылья, есть крылья!»

Я знакома с нею много лет, иногда покупаю у нее яблоки и картошку, но никогда бы не подумала, что у нее есть крылья. Вслед за Райнгильдой грянули мужские голоса:

«Я прилечу на небо и расправлю крылья, расправлю крылья!»

После музыкальной паузы Райнгильду оттеснила парикмахерша Изольда, похожая на взъерошенную курицу. Но не закудахтала, а извлекла из глубин своей куриной грудки протяжный чарующий звук:

«У меня в груди есть арфа, есть арфа!»

И я поверила, что у нее в груди есть арфа, хоть стричься у нее так и не решилась. А дальше я уже верила всем – и аптекарю, и шоферу, пригонявшему в супермаркет грузовики с пивом, – уверявшим, что «у всех детей Божьих в груди есть арфа».

Мы вышли из церкви окрыленные, но по дороге вера в светлое стала меркнуть, чтобы окончательно погаснуть при виде улицы по имени Юденхюгель – «Еврейский холм». Неясно, откуда взялось это имя, – местные жители утверждают, что в их краях отродясь не было евреев, кроме нас. Но если евреев не было, к чему было называть эту улочку так неуместно? Юденхюгель – только одна из тайн нашей деревни. А тайн этих не счесть.

Нико, Вико и Люко

Так, много лет назад на выезде из деревни открылся итальянский ресторанчик «Да Нико», то есть «У Нико». Хозяина я толком не рассмотрела, но хорошо запомнила пожилого безымянного официанта, которому всегда нужно было напоминать, чтобы он подал тертый сыр к спагетти.

Через несколько лет мы заметили, что ресторанчик уже назывался не «Да Нико», а «Да Вико». Других перемен не было: ассортимент остался тем же, даже меню не поменялось, и обслуживал нас всё тот же пожилой официант, постоянно забывавший подать тертый сыр. На наш вопрос, куда девался Нико, он ответил кратко: «Вернулся в Сицилию», – и больше к этой теме возвращаться не захотел.

Вико уже не был незримой тенью – он был молодой и предприимчивый. Не ограничившись ресторанчиком, Вико открыл кафе-мороженое, не запирающее дверь в полседьмого в отличие от других. Успех был невероятный – до десяти вечера клубились под зонтиками на тротуаре счастливые любовники, неприкаянные подростки и многодетные родители с колясками. Казалось, никакая сила не разлучит ловкого Вико с его доходным дельцем.

Однако в этом году оказалось, что ресторанчик уже называется «Да Люко», хоть ассортимент тот же, и меню то же, и обслуживает посетителей всё тот же безымянный официант. Мы спросили его, кто такой Люко. Он ответил скромно: «Люко – это я».

– А куда девался Вико?

– Вернулся в Сицилию.

– И кафе-мороженое тоже ваше?

– Нет, кафе-мороженое получил мой кузен.

Значит, официант Люко получил ресторан, а его кузен – процветающее кафе-мороженое. От кого получил? От сицилийской мафии или просто от семьи? И как долго они продержатся – Люко и его кузен? А что с Нико и Вико? Они просто вернулись домой, или кости их тихо гниют в какой-нибудь сицилийской пропасти?

А ведь и хозяин итальянского ресторанчика в первой нашей деревне, на торцовой стене которого красовалась морда лешего, тоже через пару лет слинял неведомо куда. И его тоже сменил чей-то кузен. А потом и кузен исчез, и сам ресторанчик с мордой на торце пошел на слом, а на его месте возник гараж по ремонту подержанных автомобилей, принадлежащий кузену кузена.

За то время, пока я это писала, кто-то сломал Люко пальцы на левой руке,

а кафе-мороженое закрылось так внезапно, что с окна не успели снять объявление о пополнении меню блинчиками с вареньем – вот уже месяц, как оно печально пылится за стеклом. А где пылится кузен – никто не знает.

Праздник лукового пирога

Если современные тайны неразрешимы, то как же быть с тайнами многовековыми? Ведь никто уже не помнит, кузен чьего кузена построил в XVIII в. прославившую нашу деревню печь для приготовления лукового пирога. С тех пор прошло уже почти три века, а печь всё стоит – невзрачная и низкорослая, похожая скорее на конуру для дворовой собаки, а не на культурное сокровище, охраняемое государством.

Нет сомнения, что в недрах этой невзрачной древней печи хранится какая-то тайна –
недаром местные ребята каждый год накануне Праздника пирога с пением носят по улицам огромное чучело дракона. Чучело это, около 12 м длиной, целый год висит в большом мешке, ожидая своего часа. Оно сшито очень давно из цветных лоскутков, изображающих чешую, и натянуто на проволочный каркас, его каждый год подновляют и чистят зубастую пасть. Местные жители рассказывают романтическую историю разбитой любви дракона к принцессе из красного замка Вилленштайн, который тогда был серым. Любовь завершилась гибелью принцессы, и дракон, полный отчаяния, пополз из замка в деревню, цепляясь чешуей за камни и кусты. Его кровь брызгала во все стороны, так что и земля, и стены замка стали красными. А дракон приполз на центральную площадь и умер.

Жители деревни выписали с Востока мастеров, которые почистили шкуру дракона и сделали из нее чучело. И с тех пор каждый год юноши нашей деревни носят это чучело по улицам в память о той ужасной трагедии. А женщины пекут луковый пирог, потому что в груди у них «есть арфа, есть арфа».

Долина Карлсталь

Мне пока не удалось выяснить, какое отношение к истории с драконом имеет долина Карлсталь, зловещей трещиной рассекающая наш кроткий лес на две неравные части. Она открывается глазу внезапно, когда не подозревающий подвоха путник спускается по каменной лестнице в глубь земли и застывает, не веря своим глазам. Из-под нависшей над бездной каменной глыбы вдруг вырывается бурный поток, который устремляется вниз, в ущелье, где он слегка утихает и струится по глубокой синусоиде, стиснутый с двух сторон останками разразившейся здесь когда-то геологической катастрофы.

Над потоком нависают огромные валуны, громоздящиеся друг на друге, как застывшие в эротическом порыве мамонты. Что произошло здесь в далеком прошлом? Может быть, древнюю горную гряду тряхнуло краткое землетрясение? А может, именно здесь прополз несчастный умирающий дракон, в один миг потерявший всё, что было ему дорого? Он полз, изрыгая огонь, и скалы расступались, нагромождая друг на друга многотонные гранитные валуны.

А вслед за драконом по долине прошли люди – чего они искали, куда делись? Они оставили после себя следы погибшей цивилизации – то тут, то там по обрыву поднимаются прорубленные в скалах гроты и полуразрушенные лестницы, не ведущие никуда. Они бегут наклонно и вдруг обрываются на полуслове. Кто строил их? куда они вели? почему обрушились, не дойдя до верха расщелины?

Святилище чревоугодия

Вообще наши места недаром вдохновляют резчиков корней на создание морд леших, кикимор и другой лесной нечисти. Она, эта нечисть, наверняка водится в глухих чащобах – мы не раз искали дорогу на знакомых тропинках и долго-долго петляли по просекам, обрывающимся на полуслове, как лестницы Карлсталя. Где-то близко слышался собачий лай и гул машин, но ни одна дорога не выводила к жилью, а замыкалась сама на себя, пока лешему не надоедало водить нас за нос. Зато, когда мы вырывались наконец из

плена лесной нечисти, любая дорога заманивала нас в один из местных ресторанчиков, разбросанных по долине.
У самого входа в скрытое от несведущих ущелье так же умело скрывается от них элегантный дорогой ресторан «Имменхоф». Его не видно с дороги, и ни на одной афишной тумбе не висит его реклама –
однако в любой день недели автостоянка этого ресторана заполнена роскошными автомобилями. Сразу за стоянкой, с узкой, нависшей над головокружительный пропастью террасы взгляду открывается неохватный простор лесных угодий. Можно сесть на террасе в кружевное белое кресло за белый с витыми ножками столик, но лучше подняться на пару ступеней в святилище чревоугодия.

В центре святилища, как и положено, высится алтарь – огромный, метра три на четыре, каменный очаг с настоящим, живым огнем, полыхающим на искусно уложенных полешках. Над огнем на толстой цепи подвешена жаровня, в которой вам могут по заказу испечь кусок мяса или рыбы. По обе стороны алтаря гостей поджидают жрецы – муж и жена, оба немолодые, элегантные, поджарые, оба в белых перчатках, оба, как греческие боги, на голову выше своих посетителей.

В зале полутемно, он освещен только свечами и переливами огня в очаге. Для начала вам подадут маленькую закуску, исполненную как натюрморт, так что даже жалко нарушить такое совершенство. Изысканные блюда здесь подают на огромных расписных тарелках. Морозной пылью серебрится хрустальная рюмка, в которой подносится астрономически дорогая водка.

Желательно посетить туалет, но не надо пугаться, что вы забрели в личный будуар хозяйки. Одну стену залитой розовым светом комнаты занимает большое зеркало в изящной раме. Перед ним стоит удобное глубокое кресло. На мраморном столике перед зеркалом разложены косметические приспособления, на стене висят местные ландшафты, подписанные художниками. Играет тихая музыка, и из скрытого в стене источника струится неназойливый цветочный аромат.

Форельная ферма

Естественно, что, расплатившись за прелести ресторана «Имменхоф», мы начали обходить его стороной. Для этого стоило только спуститься на несколько километров по течению Карлсталя и войти на форельную ферму «У Марвина», где весь антураж вступает в противоречие с элегантным изяществом «Имменхофа». Народу там, правда, бывает не меньше, но марки машин на стоянке куда скромнее. И туалета нет, есть выгребная яма, окруженная невысоким заборчиком из малолетних елочек, доходящих пользователю до пояса.

Но пользование этой ямой необязательно: тот привередливый, кому она не по душе, может сходить отлить в кусты над рекой, а исходя из количества выпитого отливать приходится часто. О белых перчатках и речи нет – ни у наливающих, ни у отливающих. О фарфоровых тарелках тоже – однако чревоугодию тут служат с неменьшим рвением.

Алтарь представлен низкой жаровней, на которой нетрезвый хозяин испекает в фольге свежевыловленную форель. В этой же фольге он подает ее на картонной тарелке – просто рыбу, без закуски и гарнира, зато выпивка недорогая, не то что в «Имменхофе». Здесь каждый может запивать рыбу в свое удовольствие – кто шнапсом, кто вином, кто пивом.

У входа в покосившийся домик под тесовой крышей стоит ярко раскрашенный керамический человечек, уже принявший не меньше, чем хозяин, – куртка на нем нараспашку, штанов нет, так что все его мужские достоинства выставлены напоказ. Его поза недвусмысленно намекает на то, что если очень уж невтерпеж и добежать до кустов не выходит, то можно отлить и тут, на пороге. Правда, при мне этого ни с кем не случалось.

Но мы всё же предпочли отказаться от рыбы Марвина, ссылаясь на отсутствие не только перчаток, но и крана для мытья рук. Мы обогнули заросшее осокой озерцо, продрались сквозь заросли крапивы, и через десять минут выбрались по лесной дорожке к культурному комплексу «Унтерхаммер», созданному совсем недавно на пересечении крошечной горной речки с узкой извилистой дорогой.

Гуси, гуси, га, га, га…

У выхода из ущелья дракона угнездился ресторан «Гэнземюле», который гордится солидной бюргерской кухней. Всё в нем солидно, старомодно и невкусно. Трудно понять, почему толпы туристов, насладившись прогулкой по зловещему ущелью, с удовольствием уплетают эту тяжеловесную еду, с трудом подаваемую пожилыми хромоногими официантками в белых фартуках и чепцах.

Я бы не стала писать об этом ресторане, если бы не гуси. С ранней весны берега вытекающей из озерца речки заполняются толпой молодых гусей, которые не подозревают, почему хозяева их так холят и кормят. Откуда им знать про осенний праздник Святого Мартина, во время которого каждый немец имеет право на ароматную порцию печеного гуся, фаршированного яблоками и каштанами?

И всё же иногда в гусиной стае вспыхивает немотивированная тревога. Один из гусей начинает с гоготом хлопать крыльями. В ответ другие гуси тоже начинают гоготать и хлопать крыльями. Через минуту мирная стая превращается в боевой отряд, оглашающий тихий берег трубным криком: «Долой праздник Святого Мартина!».

Но гусиной решимости хватает ненадолго. Сперва один гусь начинает клевать какое-то зернышко, за ним второй, и вот уже весь боевой отряд, позабыв о гражданских правах, растекается в поисках лакомого кусочка. Демонстрация протеста заканчивается ничем.

Любопытство заставило нас отложить отъезд, чтобы попробовать этого пресловутого гуся. У входа в ресторан мы встретили несколько знакомых пар, которые при виде нас радостно восклицали: «И вы тоже пришли попробовать нашего знаменитого гуся?»

Было ясно, что они воспринимают наш приход как комплимент немецкой культуре. Зал был набит до отказа, и все с нетерпением следили глазами за колченогими официантками, разносившими гусей. Перед каждым поставили тарелку, на которой возвышалось нечто ломкое, темно-коричневое, украшенное парой крупных мучных клецок, погруженных в расквашенную красную капусту.

На мой вкус гусиное мясо было перепечено, капуста и яблоки передержаны, а клецки просто несъедобны, но остальные посетители ресторана были в восторге. Они с таким наслаждением разминали клецки в красной капустной жиже, что я не решилась отставить тарелку нетронутой. Тем более что сидящие поблизости приятели по бассейну то и дело и спрашивали: «Не правда ли, потрясающе вкусно?»

И мне вспомнилось, как мы слушали в Берлинской опере вагнеровскую «Валькирию». Когда я попыталась шепотом рассказать мужу подробности сюжета, весь зал обернулся и стал сверлить нас ненавидящими взглядами. Я еле слышно прошелестела: «Потом расскажу! А то нас отправят в Освенцим прямо из зрительного зала».

С тем же чувством опасности я принялась расчленять малоаппетитного гуся, понимая, что своим отказом его есть могу оскорбить чувства сидящих вокруг меня служителей культа святого Мартина. Я запихивала в рот тугоплавкие клецки, представляя, как мои любезные приятели, заметив тарелку с недоеденным лакомством, глубоко оскорбятся и выбросят меня из зала в намытую дождем ноябрьскую грязь.

Причем им вовсе не будет стыдно, потому что у каждого в груди есть арфа, есть арфа…